В отделении нейрологии - перед мной человек после инсульта. На лице безжизненная маска с застывшей гримассой. Если бы не сестричка, которая в этот момент пыталась его покормить, то подумал бы, что пришёл к мумии.
Я сначала оторопел, потом не сдержался, заплакал, запричитал, начал гладить, а потом увидел как медленно возвращается фокус, как он пытается взглядом найти, кто говорит, и как, наконец, по его щеке стекает слеза. И я вцепился в этот иллюзорный блеск давно поблекших глаз, пытаясь увидеть там внутри того человека, которого я помню, которого я люблю. Рассмотреть в зрачке его. Вспомнить, когда посмотрел в эти глаза первый раз. Увидеть.
Было очень страшно. Страшно было видеть, как тело, наш единственный инструмент, превращается в тюрьму. Страшно было подумать о том, что он хочет мне сказать, беззвучным взглядом, но не может, и, возможно, никогда не сможет.
А потом, когда перестали неметь руки, полились слова. И это были слова любви и нежности. И они убаюкали нас всех.
Я сначала оторопел, потом не сдержался, заплакал, запричитал, начал гладить, а потом увидел как медленно возвращается фокус, как он пытается взглядом найти, кто говорит, и как, наконец, по его щеке стекает слеза. И я вцепился в этот иллюзорный блеск давно поблекших глаз, пытаясь увидеть там внутри того человека, которого я помню, которого я люблю. Рассмотреть в зрачке его. Вспомнить, когда посмотрел в эти глаза первый раз. Увидеть.
Было очень страшно. Страшно было видеть, как тело, наш единственный инструмент, превращается в тюрьму. Страшно было подумать о том, что он хочет мне сказать, беззвучным взглядом, но не может, и, возможно, никогда не сможет.
А потом, когда перестали неметь руки, полились слова. И это были слова любви и нежности. И они убаюкали нас всех.
