В 1992 году в новом спальном районе Риги, где мы жили, не было домашних телефонов. Не успели. Но два таксофона в разных концах жилого массива всё-таки поставили. Два на двадцать тысяч человек - очередь к ним была даже ночью.
Если бы я был постарше, то, наверняка, в этих очередях находил вдохновение для историй - услышать столько разных кусочков жизни, чужого смеха и сдержанных слёз - каждый, кто поднимал телефонную трубку под жёлтым козырьком, рассказывал свою историю в том числе и нам,- терпеливо дожидающимся своей очереди.
Но мне было только восемь лет, и я точно помню, что мне было не до чужих разговоров. Обычно к телефону я шёл уже отчаявшись, когда переставала работать мантра в моей голове: "с мамой всё в порядке" . До девяти вечера мантра работала, а после стремительно теряла свою силу. Наступала темнота. И я шёл звонить. То есть, сначала стоять в очереди, а потом звонить. То есть, сначала, шмыгая носом, рассматривать землю под своими ботинками, потом, еле сдерживаясь, просить кого-то взрослого, из стоящих за мной, приподнять меня до таксофона, чтобы бросить жетончик и набрать номер, а потом уже, рыдая в трубку, не стесняясь окружающих, спрашивать свою растерянную бабушку: "а ты не знаешь, когда моя мама приедет?"
Не помню, что мне обычно говорили в ответ. Помню лишь, как, однажды, краем глаза заметив проехавшую мимо машину, я бросил трубку болтаться на проводе и бежал по дворам к дому, потому что мама вернулась. Она всегда возвращалась. Это же мама.
Если бы я был постарше, то, наверняка, в этих очередях находил вдохновение для историй - услышать столько разных кусочков жизни, чужого смеха и сдержанных слёз - каждый, кто поднимал телефонную трубку под жёлтым козырьком, рассказывал свою историю в том числе и нам,- терпеливо дожидающимся своей очереди.
Но мне было только восемь лет, и я точно помню, что мне было не до чужих разговоров. Обычно к телефону я шёл уже отчаявшись, когда переставала работать мантра в моей голове: "с мамой всё в порядке" . До девяти вечера мантра работала, а после стремительно теряла свою силу. Наступала темнота. И я шёл звонить. То есть, сначала стоять в очереди, а потом звонить. То есть, сначала, шмыгая носом, рассматривать землю под своими ботинками, потом, еле сдерживаясь, просить кого-то взрослого, из стоящих за мной, приподнять меня до таксофона, чтобы бросить жетончик и набрать номер, а потом уже, рыдая в трубку, не стесняясь окружающих, спрашивать свою растерянную бабушку: "а ты не знаешь, когда моя мама приедет?"
Не помню, что мне обычно говорили в ответ. Помню лишь, как, однажды, краем глаза заметив проехавшую мимо машину, я бросил трубку болтаться на проводе и бежал по дворам к дому, потому что мама вернулась. Она всегда возвращалась. Это же мама.
