Я понял, что все мои работы - это про вскрыть железные сферы. Пробить метал изнутри. Дать жизнь мертвому.

Я знаю, что я умер 35 лет назад. И чтобы сохранить остатки того живого, я их спрятал, заковал в идеальную кованную железную темницу. Как почти уничтоженный Энакин спрятался в рыцарских латах Вайдера.

И с тех пор в каждой своей новой работе, я пробивал маленькую дырочку в металле, в мертвом железе, превращая холодное изолирующее стекло в цветной витраж, через которое может светить тёплое, согревающее солнце.

Это же происходит и со словами, которые для меня превращаются в волнующееся море, убаюкивающих повторений, под которым спит огромный Левиафан и просто чувствует. А мы видим лишь волну.

Я знаю, что мне очень страшно брать в свидетели моей работы других людей. Я прячусь в гаражах, фильтрую потоки, стираю свои профили в социальных сетях, но без свидетельства других, которым хватит смелости и любопытства заглянуть сквозь витраж, я никогда не поверю, что за этим металлом на самом деле есть живой я. Что я не умер.
​
Через три месяца мне нужно будет по-настоящему отпустить себя и перестать пытаться контролировать отношения всего мира, или в очередной раз отступить, чтобы снова замереть в своей металлической сфере. Оба варианта страшны для меня своими последствиями, поэтому я не сплю ночами. И чувствую себя живым.
​

А теперь репортаж!

Гулял по кладбищу. Нашёл идеальную надпись на своё надгоробие. "Все ещё достаточно ценное дерево".

Много раз говорил, что хочу кремацию и чтобы прах развеяли - для меня это про смирение с которым надо прийти к своей смерти, про окончание противопоставления себя вселенной. Мы же всю жизнь себя противопоставляем: говорим про границы, выталкиваем, защищаемся, согреваемся, охлаждаемся, гребем против течения, в конце-концов, не умираем часто тоже вопреки. И это я ещё не говорю про атакуем, натягиваем, пенетрируем, врываемся, занимаемся ландшафтным дизайном, входим, вскапываем. Короче, на хую мы вертим этот мир.

А когда мы умираем, мы ставим памятник себе. И он факом в небо торчит и транслирует во вселенную криптопослание: был такой человек, вертел он этот мир, а потом умер, но мир продолжает вертеться в том числе и вокруг этой гранитной вертикальной оси.
​
И, вот, я такой весь смиренный буду через лет тридцать без памятника, развеянный и принадлежащий вселенной, переживающей медленную тепловую смерть. Но! сейчас же я не смеренный и, главное, живой - отапливаю себя зимой, пенетрирую рубежи познания в свободное от работы время. И даже мне на дне своих переживаний понятно, что свои хуи в землю закапывать рано. Мало того, если осмотреться, то можно заметить, что вокруг уже закопано очень много прикольных хуев, пенетрирующих проекциями своих вертикальных осей космическое пространство. И вот тут, наконец-то!, становится понятным, почему я всю жизнь хотел себе купить водонапорную башню.
​

​Сегодня в мастерскую случайно зашли очередные гости. У нас дверь прозрачная, концепт и намерения тоже, поэтому, да, реагируют вопреки менталитету и стучатся. А мы, конечно, тоже реагируем и открываем —нашим случайным гостям развлечение, а нам возможность отработать новые концепты, тезисы и технологии на целевой аудитории.
​
Обычно, за всех отдувается Зоя, — я в офисе работаю, а на вискалях в это время какая-нибудь комиссия приедет от владельцев здания проверить пожаробезопасность. И, вот, им нашу мастерскую как образцово-показательную всегда показывают — сначала Зойка хвастается нашим профессиональным инструментом, потом пожарные смотрят на мою инсталляцию, а потом осторожно вздыхают, когда замечают ещё и обнажённые тела на стенах. А потом капризничают и не хотят уходить. Но там всё понятно, — Зойка звезда и кокетка.

Поздними же вечерами с обязательными недельными перерывами на приступы апатии и выгорания чаще зависаю там я. И, надо признаться, вечерами в Вискалях совсем другая аудитория. Вот сегодня вечером женщина зашла. А у меня как раз главный гриб научился общаться с другими грибами - вольтаж гриба считывается и трансформируется по заветам Курёхина в звуковую волну. Ну, и я на ней тесты решил провести. Включил эту волну, подкрутил музыку, которую Серёжа написал, стою, наблюдаю.

Женщина сначала послушала меня, потом грибы, потом грибницу, заметила на стене самый красивый портрет, который Зоя нарисовала грибами, и говорит: "я когда слушала ваши грибы, то у меня внизу живота прямо всё сжалось и оттуда всё теплом растеклось, а когда я эти грибные портреты увидела сейчас, у меня мурашки и кажется, что всё, что грибами нарисовано, там не грибами нарисовано... У меня прямо почти видения".
​
И я вот лежу в постельке сейчас и думаю: надо заканчивать с этим? Или наоборот усиливать? Дверь тонировать или камбучу начинать продавать? Самый красивый портрет вам показать или про каждый гриб рассказать? О себе позаботиться или о том, что обо мне думают? Столько вопросов.. Но самый главный вопрос как водится один (для протокола допроса после захвата мира): можно ли считать, исходя из формального описания своего состояния, данного моей посетительницей, что мои чайные грибы делают людям хорошо?

Я помню, когда познакомился с Зоей, мы стояли в её мастерской, и она рассказывала про свои картины: "вот эта была написана после моего расставания, эта про период, когда я пыталась найти себя в глазах окружающих", а через какое-то время, уже оказавшись у меня дома, я доставал с полки свидетельства своих проектов, каждый из которых был, как мне кажется, ответом на событие, которое произошло в моей жизни.

А мы тогда были похожи - оба работали на ответственных должностях в больших компаниях, и для обоих творчество было возможностью отрефлексировать то, с чем приходилось сталкиваться в "этом" мире.

С тех пор что-то изменилось. Год назад Зоя ушла с работы, позволив себе, наконец-то, замедлиться, а я наконец дорос до того, чтобы тоже выбрать человека и взять за это ответственность. И мы продолжили творить. Теперь уже в общем, остроумно обыгранном, пространстве.

Неделю назад я стоял в нашей мастерской, поделённой на две части, и, рассматривая эти почти равные половины бывшей лаборатории, где когда-то 50 лет назад преподавал мой дедушка (вот это история), увидел очень важное различие, которое вызвало во мне жгучую зависть, а потом, как водится, и стыд.

Я увидел на белой Зоиной стороне её работы. Работы, которые выросли из неё. Из новой Зои, которой ещё не было год назад. Зои, которая перестала куда-то бежать, кому-то что-то доказывать, которая остановилась и прислушалась к себе. И в ней что-то сначала едва слышно прошелестело, куда-то там в случайную сторону дало свои побеги, с которыми было вообще не понятно, что делать - помню, мы обсуждали написанные ею картины, и не могли придумать, к чему их отнести - "это вообще про что?". А теперь я видел работы, у которых есть корни, которые удержат не только картину, но и её автора, если кто-то задаст неосторожный вопрос: "кто ты?".

На своей чёрной стороне я увидел работы, которыми я отстреливаюсь от настоящего - они растут вне меня, ответом на все внешние события, в водовороте которых не остаётся места ничему , кроме эмоций. Я смотрю на неустойчивые, сиюминутные конструкции, которые уже через неделю перестают отражать мою реальность, которая формируется случайными событиями, постоянной работой в терапии, рабочими процессами, и течением моего взросления как сына и как отца. И, поэтому, они навсегда не окончены, всегда изгибаются причудливыми настройками, усложняющими оговорками, и, наконец, разрушаются под грузом собственных противоречий.
​
Я знаю, почему это так, и это знание заставляет меня идти дальше. Хотя, вот, сейчас из этого места, кажется, что надо просто выйти из хоровода людей и событий, выдохнуть и ответить на сакраментальный вопрос "кто я". Хотя, нет. Надо перестать его задавать и, возможно, наконец-то услышать такой живительный шелест.
​

В шесть утра в субботу выехал на Бривибас - в двухстах метрах впереди перекрёсток с горящим красным. Я нажал газ, и четыре секунды не думал. Был просто собой - пустой город, пустой я, ветер в открытые окна, уже светит в спину солнце, но ещё не жарко. На второй передаче до красного доехал за несколько секунд. Остановился. Сзади сразу же проблесковые маячки (откуда они там взялись?). В полицейской машине две девушки.

- Вы знаете с какой скоростью вы ехали?
- Честно, нет. Не смотрел на спидометр
- 74 километра в час
- Хорошо. Ну, то есть плохо
- А зачем так быстро ехали?
- Я лишь быстро разгонялся - от троллейбуса хотел убежать (и от себя)
- Вот тут запишите свой номер телефона и адрес электронной почты
- И всё? А протокол?
- Нет, протокол потом по почте
- То, есть получается, что формально вы остановили меня, чтобы взять у меня номер телефона?
- Хорошей дороги
​
Сегодня пришло письмо. Эти два дня я глубоко в душе надеялся, что я накокетничал на предупреждение. Но нет, я накокетничал на 80 евро за прекрасные четыре секунды, когда я ни о чём не думал. С учётом того, что в последний раз, когда я не думал, я купил квартиру, инфляция налицо.

Иду по тротуару вдоль медленно двигающегося вечернего потока машин. Скорость у нас примерно одинаковая, так что за два квартала получается раз пять поравняться с красивой спортивной машиной, за рулём которой сидит привлекательная молодая женщина.

Машина яркая, девушка привлекательная, музыка, доносящаяся из машины, не затейливая, но громкая,— в общем, не заметить сложно.

И пешеходы, которые идут мне навстречу, замечают. И достаточно громко деляться своими наблюдениями со своими спутниками.

Вот две девушки водителя пафосной куклой назвали. Вот парень своему другу сказал, что тачка клёвая, но он бы её себе не взял. А тут двое, я даже не успел заметить кто между собой быстро договорились, что "bļaģ, mūzika piszģec".
​
А я иду, всё это записываю; всё, как мне кажется, прекрасно понимаю; и почему-то всё ещё вынашиваю наполеоновские планы понравиться всем. И это даже не включая громко своей музыки.

​by Sergey Pavlov

Я все о том же. В двадцать лет мы супермашины, в тридцать мы не можем разогнуть спину, а в сорок понимаем,что  предаём себя самих. Изо всех сил стараюсь занять позицию наблюдателя - но, чёрт, у меня одна жизнь, и она происходит прямо сейчас. 

Мне сорок. Я сижу на пассажирском кресле машины и рыдаю уже два часа. Всё, что я делал до этого было не правдой. Борода, спортзал, ипотека, кредиты, фотографии с сигаретой на фоне кубинского флага - это всё не правда. Это всё не я. 

Всех обманул, и навсегда теперь проклят обманывать, потому что сын, потому что три поколения смотрят в затылок - ну, что, ты классный? 

Ох, какой классный, ребята. Вот тебе образование в частной школе, вот тебе алименты, чтобы не надо было работать. А вам всё,что у меня есть в мастерской. А ещё я написал книгу. Хотите. И ещё дикпик есть. А ещё я умею в женском белье спину прогибать и рисовать охуенные стрелки.

Чего я хочу? От чего бегу? Что я прячу от самого себя? Это как искать девятую планету - она вроде есть, но мы её не видим: по косвенным признакам, уважаемый, вы живёте не свою жизнь.. куда вы уходите?

В двенадцать лет я надел одежду своей матери - красивой женщины, которая никогда не выбирала меня. А ещё это были мои первые оргазмы, когда я смотрел на себя в зеркало - чулки, туфли, классная помада - даже сейчас, когда я пишу это, я чувствую возбуждение. Эдипов комплекс на максималках - не можешь трахнуть свою мать, стань ею и трахни себя сам. Моя первая теория в терапии - Даниэла заменила мне мать. Она спасла меня от одиночества, дала возможность вырасти.

Потом были странные моменты замирания перед мужчинами, желание понравиться женщинам, свадьба, ребёнок, ссоры, расставание, и сразу же на следующий день звонок: я хочу, чтобы ты сняла меня в женской одежде. Я даже не успел задать вопрос "зачем?". Мне нужно было. Даниэла защитила меня там, где я не мог защитить себя сам. С тех пор в любом кризисе моя броня - это чулки. Чем больше den ,тем безопаснее. Но и в сеточку было хорошо.

Она сука. Сильная, властная, непокорная, соблазняющая -у неё есть всё, чего не хватает мне как мужчине. И она повела меня за собой. Через откровенные фотосъемки, через флирт с экспериментирующими женщинами, которые, возможно, думали, что Дениса можно спасти..

А потом я с поняла, что я всю жизнь хотела управлять мужчинами. Я даже не поняла зачем. Это была невероятная сила, потребность контроля, месть? Месть за то, что когда-то меня изнасиловали. И с тех пор я не могу понять то ли я хочу , чтобы меня изнасиловали, то ли я хочу, чтобы меня спасли. И пока я думал, Даниела меня спасала.

Даниэла стала всем тем, что я так хочу чтобы со мной сделали, но не могу представить, что такое можно сделать. И тут приходит она и берет удар на себя. И ещё должна признаться , что ей это нравится. А ей, да , нравится.

И на контрасте с ней открылся Денис. Которому стыдно, который хочет, чтобы пришла та, кто знает о нем всё. Но она не может прийти. Это расщепление настолько глубоко, что Денис никогда не встретится с ней. И я начал писать письма. Так я понял, что Даниэла - это та, кто ненавидит меня. Призирает меня за то, кто и что со мной было. Аутосексуальность сменилась аутоагрессией. Я стал искать унижения от той, которая появлялась лишь тогда, когда исчезал я.

И мы никогда не встретимся, пока не встретимся с Другим, который примет нас обоих. Обеих. Ах.

Мы в сложных отношениях 
Мы не друзья, но мы дружим 
Она моя сексуальность, моя злость 
Я ее содержу 
Она меня презирает 
Я ее люблю 
Она невероятная 
И нам ещё вместе крестить внуков
​

​Проживая очередной раунд кризиса под названием "да куда мне без академического образования калечить души людей", понял, что можно опереться на тот факт, что психотерапевтом можно и не называться, а значит и давление окружающих будет поменьше. Осталось придумать, кем я хочу быть среди астроконсультантов и гештальтсекундантов. Надо же что-то придумать особенное. Эти размышления меня застали в очереди за едой в магазине, где стоящая перед мной парочка подростков, рассказывали как они в детстве смотрели свинку Пеппу, и какие там были терапевтичные по своей сути сюжеты.
​
То есть, задумался я, можно создать аналог метафорических карт, взяв за основу героев и сюжетные линии мультика про свинку Пеппу, и быть ИМ!

'Кем, им? ", задаст вопрос внимательный читатель.
ПЕППАПЕВТОМ! Со своей личной пеппапевтической практикой.

Спасибо, досвидания.

Чего хочется сказать: мы с моим другом Андреем снова оказались на одной сцене спустя почти двадцать пять лет. И это была моя мечта.

Сейчас кажется, что величайшая привилегия на сцене - видеть в человеке напротив не героя современной французской пьесы , а своего друга - и тогда текст обретает глубину, в которой вся ваша 35-летняя дружба.
​
Это удивительный опыт, который хочется пережить ещё раз, но уже не в формате экспериментальной читки, а полноценного спектакля. И теперь у меня есть ещё одна мечта.
Nous etions trois.

​Сегодня в зале тренер спросил: "кого заебало?". По-латышски спросил, но слово-то то самое. И я поднял руку. Я знал, что вопрос был про тренировку, но мне очень нужно было. Сейчас поясню.
- Ну, и что тебя заебало, Денис?
- Меня заебало быть строгим отцом.
​
Ну, правда. Мне звонят учителя - мой сын на тоненького заканчивает девятый класс - он не может найти какой-то сшитый худи, который надо сдать по предмету искусство и технология. Потом звонят, потому что он подрался с одноклассником, а потом потому что не пришёл сдавать математику.
А я слушаю это, и мне страшно, что сейчас вызовут моих родителей, чтобы сказать, что я плохой родитель. И, блять, мне самому 16 лет. Я грибы выращиваю для своего проекта.
И я иду со строгим еблетом, и единственное, что я могу сделать из сурового - это вырубать интернет во всем доме в 11 вечера. Ну, и смотреть немигающим взглядом. А внутри голос: "Чувак, ещё пара месяцев, пожалуйста, потерпи. Ради общего дела".

И он смотрит на меня - молодой мужчина моего роста, который две недели назад разбил нос кому-то в драке - "Мика, ну, мы тоже дрались в школе, но зачем в лицо бить?". - "Так ты же сам мне сказал, когда мне было восемь, что драки на улице заканчиваются с первого удара". И я знаю, что он может, а я нет.

И всё понятно. После девятого класса он идёт в военную школу, потому что всегда этого хотел. И что у него в компе какая-то ролевая игра, где он руководит тремя дивизиями чуваков, и они звонят ему с отчётами о проделанной работе, о работе рекрутеров, и черт знает ещё с чем. А тут эта потерянная хуюди... А там три тысячи реальных людей, готовые выполнять его виртуальные приказы.
И я такой: "я тебе отключаю интернет".
Позорище.

Потому что страшно? Потому что я при всей своей видимой ебанутости - очень удачно сидящий на жопе комформист, умеющий подстраиваться, а он другой: "Папа, давай обнимемся и помиримся?". И я такой прячу слезы и прячу слова, чтобы он не подумал, что обнимашками всё можно решить. И внутри чёткое понимание, что именно обнимашками и такими словами всё самое главное в жизни и решается.
В какой-то момент я понял, что самое главное различие между мной и им, это то, что у него есть отец, об которого можно прокачать любой скилл, получить пиздюлей (вместе или от), потом найти утешение у мамы, чуть подрости в самостоятельности, и так по кругу.
А ещё он знает самые больные места. Я знаю его места тоже, но он выгрызает свое место под солнцем, а я защищаю своё право его любить очень нежно, так как я его на самом деле люблю, но экзамены сами себя не сдадут. И поэтому опять это страшное лицо и голос пониже.

На позапрошлой неделе у них в школе была защита их годовых проектов. Мика делал игру по событиям баррикад девяносто первого года. Когда пришло время вопросов из зала, я спросил его: "почему ты решил, что в игре можно будет играть (и выигрывать) не только за защитников баррикад, но и за нападающих (омон)?". Он ответил, что хотел бы, чтобы игроки могли бы осознать, что иногда победа - это поражение. Там весь зал апплодировал после. А я сидел и по-дурацки улыбался, ведь в минуты слабости кажется, что каждая моя родительская победа - это поражение. И это очень заебало.
Спасибо за внимание.

PS.
- "Мика, знаю, что у нас мало поводов в последнее время говорить хорошие слова дург-другу, но я тебя люблю.и горжусь тобой чаще, чем ты думаешь. И радуюсь твоим успехам.и хочу им верить. И спасибо, что обнял меня вчера. Для этого нужно иметь большое смелое сердце. Вечером обниму тебя тоже."
-"Ок"
проходит пять минут, за это время во мне умирает охапка маленьких Денисов, а взрослый Денис уже заряжает пушку, чтобы защитить остатки моей гордости. Приходит второе сообщение:
-"Спасибо. Обязательно обнимемся".
Дышу. Медленно дотягиваюсь кончиком языка до своего носа. Смеюсь.
Pps. Худи нашёл

"Блямба!" - я стою в подъезде пятиэтажки в маленьком литовском городке где-то между Вильнюсом и Паневежисом. Перед мной пожилая женщина, которая держит в руках банку с литовским чайным грибом, который помог когда-то ей, её мужу и племяннику вылечиться от "скрандиопа" - "я не знаю, как по-русски, но вы посмотрите в интернете".

"А зачем вам гриб?". Я молча открываю видео, которое я не могу тут показать, потому что обещал ничего больше тут не показывать, пока не закончу проект. Она смотрит молча двадцать секунд, а потом произносит: "Блямба, а какие у вас грибы есть? От каких болезней?". А что я могу ответить?

Что у меня есть чайный гриб из Испании, которым лечили рак; есть чайный гриб, которого просто пару раз брали с собой в декабрьские воды Даугавы ("Ну, а что, Deniss, у меня был простой гриб, а теперь с историей!"); есть гриб-отшельник; гриб в банке, которую заряжал Чумак; гриб, которому сто лет, да мало ли...
"Привезите мне в следующий раз какой-нибудь, хорошо?".

В следующий раз, а мы даже не знаем имён друг-друга. Может, это не мне нужны чайные грибы, а я нужен чайным грибам? Они же не грибы, у них нет мицелия, они не умеют в коммьюнити, а тут раз и за три часа уже в Риге, уже с led подсветкой и интерактивным радаром. К слову о социальном лифте.

А может просто человеку нужен человек, и мы придумываем самые разные способы побыть рядом. "Артур, а ты можешь просверлить мне в банке четыре дырки, чтобы я там провода пустил, словно грибницу?".

Я смотрю на эту конструкцию, которую отделяет от латуневого лома по цене шесть евро за килограмм лишь усилие моего ума, а может и бессилие сопротивляться тому, что происходит в моей голове, когда я устаю притворяться взрослым: я и есть то, что я создаю; то, что я наделяю смыслом.
​
Да, да, я клоню именно к этому.
Я - гриб.
Пойду своим скажу. Хотя, они и так знают: мицелий решает.

​Дурацкое, но важное о том, как иногда важно простое слово.

В субботу был в своём любимом Pagrabs - кто не знает ещё: уникальное произведение искусства с мощнейшей функциональной составляющей. Сложно подобрать слова, которые смогут не обесценить, но попробуем: спортзал на максималках, где каждый даёт обещание себе, спускается к себе, работает с собой и ради себя.

Я - после гриппа и после смерти отца на эмоциональном дне: "Тренер, я попробую выполнять всё, но если накроет, остановлюсь".

Через десять минут кардио заканчивается дыхалка и голова идёт кругом - перехожу с бега на шаг. Мучительное чувство - мы все знаем миллион книг описывающих, что делать, если ты чего-то ещё не умеешь, но я не видел ни одной, где написано, что делать, если ты чего-то уже не можешь.

Не могу бежать после гриппа. Иду. Меня обгоняют все остальные. Смотрю на их спины, волосы, татуировки на икрах, технику бега, кроссовки, да что угодно, лишь бы не думать о себе, который не может больше бежать. Mainam! Когда звучит эта команда, мы все меняем направление бега. Разворачиваемся. Это очень важная команда. Это про здесь и сейчас. Мы все в этот момент охотники, которые реагируют на изменившиеся обстоятельства. Mainam! Я после тренировок шутил, что если во время рижского марафона крикнуть на каменном мосту "Mainam!", то сразу будет видно, кто ходит в наш Pagrabs. Mainam!

Опять все разворачиваются. Mainam! В голове миллион неоконченных разговоров из жизни: внезапное осознание того, что после смерти близкие люди продолжают жить в голове - мой отец навсегда со мной до моей собственной смерти - и в наших будущих диалогах я никогда не одержу полной победы, а, самое главное, наши отношения никогда не закончатся. Mainam! Я, наконец-то, могу признаться себе, что я не идеальный отец. Mainam! Мой сын, наши вызовы последний год, моя неуверенность в нём, как разочарование в себе. Mainam!

Я разворачиваюсь лишь, для того, чтобы увидеть как на меня бегут все остальные двадцать участников нашего тренировочного процесса. Я услышал команду, которой не было. Мне показалось. Так бывает. Денис, ты был не прав. "Денис, я был не прав" . Все происходит за доли секунды. Сквозь меня, огибая меня, проносятся все те, чьи спины я наблюдал предыдущие десять минут. Они сильнее, они правы. "Es nebiju šeit un tagad!" - ещё одна важная часть процесса - громко и чётко признать свою неправоту - ведь, лишь так, ты можешь увидеть место, где ты можешь стать лучше.

Внезапно внутри обрывается, как в тот момент кажется, собирающий весь мой образ взрослого сороколетнего мужчины вместе, последний трос. Я устал быть таким. Против течения, против потока. Выдерживать. Устал вести диалог с несуществующим отцом, в котором невозможно оказаться правым. Устал вести диалог с сыном, который, чтобы стать мужчиной должен каким-то образом метафорично убить собственного отца. Устал быть против себя самого, притворяющегося тем, кем никогда не являлся. И там вина за обман, и стыд за то, что ничего не могу сделать с тем, что я такой.

Es nebiju šeit un tagad kopš 1984. gada. Я в очередной раз должен подстроиться под этот мир. Меняю направление, вливаясь в поток бегущих мне навстречу людей. Разворачиваюсь, громко признаю свою ошибку, продолжаю идти, отрезая ещё один кусок самости, веры в себя, себя. Но.
​
Но.

Сосем рядом раздаётся голос тренера: "Денис, ты был здесь и сейчас. Viss ir kārtībā." Это другие не услышали, потому что вокруг шум, люди покрышки таскают и музыка звучит, а ты, Денис, услышал. И в этот момент я перестаю даже идти. Стою плачу. Потому что вот именно там, на глубине 10 метров под землёй, наедине с собой, где не видно лиц, не слышно чужих слов, а чужие истории не высвечиваются в тусклом свете красного неона, меня заметили. Там, где мне показалось, что меня не видно, где я наконец-то могу побыть настоящим собой, не боясь разоблачения стремительно стареющего и теряющего хватку нарцисса, меня заметили. И мы продолжили идти.
Turpinām iet.

Из прекрасного экзистенциального:
- а можно мне получить урну после кремации?
- да, конечно, назовите номер. Так, секунду, буквально, пять минут подождите. Сейчас, найдём.

И ты выходишь, и ждёшь. С уверенностью, что её точно найдут. Урну с наклейкой. И даже не на секунду не думаешь о том, что это не урна, а просто наклейка. Правда?

С урной на руках можно делать, что хочешь. Особенно шутить. Взять батю с собой на рыбалку; покатать, пристёгнутым на переднем кресле своей машины; экскурсия по Риге и мастерской, например. Но чёрт меня дёрнул её потрясти. И там вот прямо шумит. Перекатывается и стучит о стенку. Хоть открывай. Я же ничего про отца не знаю. Любопытно. Пока не вспомнишь, как вы в последний раз виделись. И тогда волком выть хочется.

В кладбищенской конторе всё просто - дают палку, чтобы воткнуть в место, где будут копать яму в назначенное тобой время,- сотрудник даже не поднимает на тебя глаза: от живых одни проблемы - у самих в сердце и яма выкопана и палка воткнута. Чего они там не видели.
На меня записано 20 квадратных метров кладбищенской земли - "ну, если мы увидим, что вы за ней не ухаживаете, то тогда мы уберём с неё все памятники, и продадим". А с комнатой ребёнка так можно?
​
В субботу всё это закончится. Или начнётся. Моя задача сделать так, чтобы до этого времени я успел посмотреть на своего отца со всех сторон, пока не успели зацементировать. Мне с ним ещё жить и жить. Špalot pa dzīvei.

В прошлую пятницу на бензоколонке услышал песню. С тех пор постоянно на репите - в машине, в наушниках, пока еду на автобусе на учёбу, и даже на работе пока никто не слышит.
Было время разобраться - кассетный магнитофон,1998 год, супер фм топ сорок и бесконечные продиджи, , но, чёрт, не заходит, и так страшно кому-то сказать. А заходит камерунская world music помноженная на какой-то club beat. Но почему, пока слушаешь, невозможно слезы сдержать? Что оживает внутри, расцветая?
​
Я сижу в комнате, мне не интересно, как у других. Наверное, в последний раз, когда мне не важно, как у других. Я наедине с собой. Настоящим. Я слушаю радио, а там эта музыка. И тут телефонный звонок, на который надо ответить. И вы слышали эту историю в таком формате: вы только что сыграли во дворе в футбол с ребятами, и, пожимая руки, говорите: до завтра. А завтра не наступило. То есть, наступило, но не для вас. Вы больше никогда так и не сыграли.
И сейчас я понимаю, что эта песня - это прощание с детством. Мир, который я слышал тогда, убаюкивая свое одиночество, больше никогда не был таким. Я вышел из комнаты, чтобы ответить на звонок, и мир сломался. А я нет. Я стал таким, какой я есть. И моя задача была найти человека, рядом с которым не надо было бы оправдываться за то, что со мной случилось. И я нашёл. Но внутри что-то замерло, а, вот, теперь оживает. Вместе с этой песней. Попса, я знаю, но это было стыдно в 1998 году. У вас есть песня, с которой кончилось ваше детство?

У меня от папы осталось разве что фотографий. И на одну из них я залипаю. Он там спит, а вокруг мягкие игрушки. Ему лет сорок там, а это значит я поступаю в университет и не думаю о нем от слова вообще. А сейчас у меня икеевский кашалот, my little pony на левой руке и единорог в машине. И внезапно мы синхронизируемся. На мгновение. Но такое стыдное и от этого такое ценное.

В этот четверг целый час ломался в своей терапии, чтобы за пять минут до, наконец-то, всей доступной мне невербальной магией выклянчить: " ах, ты мой маленький, малыш". И хотя бы чуть-чуть выдохнуть.
​
Величайшая ценность и трагедия переживаемых нами эмоций состоит в том, что мы в них по-настоящему всегда и навсегда одни, но иногда мы можем притвориться, что нет. И величайшия магия заключается в том, что есть те, кто откливаются на это притвориться.

Папу потеряли. Это очень смешно, на самом деле. Представитель apbedīšanas birojs не смог найти его в морге, потому что его там не было.

Чуть позже, конечно, его сняли с автобусного рейса Рига - Минск, так как он пытался убежать в Белоруссию, будучи категорически не согласным со слухам о его смерти. Но это лишь мой оммаж на мало кем понятое его чувство юмора. Он бы так пошутил.Только без знаков препинаний - одной рукой их очень сложно поставить, поэтому и чувство юмора часто было не понятым.

Я смотрю фотографии, всматриваюсь в поисках опоры, которой, даже если и не было, было очень много - мы все сверхлюди, умеющие достраивать в головах. Смогу ли я когда-то принять, что я такой в том числе и потому, что мне дали возможность достраивать в голове, каким был мой отец?
​
Последние две недели я зачарованно смотрел на него - есть такая фраза: все мужчины приходят к Богу женщинами - он был похож на свою бабушку - Аниту Францевну, говорящую со мной на тогда не понятном мне французском, и всегда просил привезти сливовый или персиковый нектар, как его мама. А , может, у меня просто богатая фантазия, и это был просто чувак, который когда-то просто... Ай. Я рад, что у меня богатая фантазия. Весь в отца
​

Сегодня умер мой папа. Я не очень много могу сказать или вспомнить про него, что он сам мог бы назвать правдой - мы никогда не были по-настоящему близки в моём сознательном возрасте, но чем старше я становился, тем больше я находил в себе то, что видел в нём. И тем больше удивлялся природе человеческих отношений, где можно построить целый мир в голове, помня лишь один эпизод: мы с братом укладываемся спать за что-то в очередной раз наказанные, а он заходит в комнату и говорит: "ну, что, птеродактили, не переживайте, я вас очень люблю".
Моя мягкость и чувство юмора - это от него. И нос. И мне повезло, что я успел это понять и ему об этом сказать. Спасибо тебе, отец птеродактилей
​

Сегодня было хорошее. Пришёл на работу после отпуска, а мне там: у тебя же ещё один день отпуска, пиздуй-ка ты домой.. Ну, и я ушёл. Вышел на улицу, и, знаете, такое, как когда в школке все уроки отменили, и выходишь на улицу, а там солнце, и не понятно, кому спасибо говорить. А тут выходишь, и знаешь даже кому спасибо сказать - собственному распиздяйству. И это, наконец-то, суперсила, а не повод самого себя похуисосить. И солнце ещё. ​

В этот новый год дед мороз мне подарил, цитирую: "самую большую штуку из латуни, которая была в депо в отделе водопроводных труб". Это была сборная соединительная муфта (aka американка) с однодюймовой резьбой, о существовании которой до этого момента я даже не догадывался, и которая позволила мне, наконец-то!, без компромиссов соединить между собой четыре жёсткие конструкции своего проекта. И я честно так и не вспомнил, когда в последний раз так же сильно радовался подарку.

Но я его точно заслужил. В этом году я был смелым мальчиком - мы решили съехаться и попробовать жить вместе; мне кажется, что я перестал быть папой и стал отцом; мы сделали и открыли свою мастерскую; я продолжил свою учёбу, не смотря на огромное количество обстоятельств; и я, наконец, сказал вслух чего я хочу на самом деле, и мир не разрушился, а рядом оказались люди, которые принимают меня больше, чем я сам.
​
Ладно, всё, мне пора бежать строить свою искусственную грибницу дальше. Больше показывать её тут не буду - обещаю, последняя фотка. Дальше только на нашей с Зоей выставке. Общей. А Зою я вообще обожаю. Больше, чем соединительную муфту раз в тысячу. Как минимум. Надеюсь, она это прочитает и поставит мне сердечко. Но лучше я пойду ей это скажу лично. И обниму. Мы оба этого заслужили.
​

Мы с Зоей решили, что наш новый проект должен обрасти людьми, встречами и историями.
А наш новый проект - это наша мастерская, где Зоя пишет картины и умничает (видите ли картины не рисуют, а пишут), а я кручу водопроводные трубы и строю планы и грибы (и Зою).
В эту пятницу, 20 декабря в 18:00 мы устраиваем шумное открытие нашей лаборатории с просекко и смороденным бальзамом, а в следующие три дня с 21 по 23 декабря с 12:00 и до 20:00 вы можете просто прийти к нам в гости, поболтать о смысле жизни, посмотреть (и даже купить!) картины Зои.

Мои картины купить нельзя будет, потому что я их не рисую. Но меня можно будет потрогать (про Зою не знаю, но меня точно можно. Но зато она рисует. Но картины трогать нельзя - это муветон. Короче, разберёмся).

Значит, в пятницу тусовка. В следующие три дня больше разговоры, экскурсии. Можно перепутать - это даже забавно будет.

Всё это будет происходить в Viskaļi - Dzīves kvalitātes dizaina institūts - viskaļu 36a, мастерская номер 512, так что заодно раскажем вам про уникальное место в Риге. Все вопросы смело пишите, в комментариях будет место для карты. Да ещё и в личных сообщениях все напишем!

Mēs ar Zoju izdomājām, ka mūsu jaunajam projektam jāpieaug ar cilvēkiem un stāstiem.
Mūsu jaunais projekts ir mūsu darbnīca, kur Zoja glezno, bet es griežu ūdens caurules un rakstu plānus.

Šajā piektdienā, 20. decembrī plkst. 18:00 mēs rīkojam mūsu laboratorijas atklāšanu ar prosecco un jāņogu balzamu, bet nākamos trīs dienās no 21. līdz 23. decembrim no plkst. 12:00 līdz 20:00 jūs varat vienkārši atnākt pie mums viesos, parunāt par dzīves jēgu, paskatīties (un pat iegādāties!) Zojas gleznas.

Manas gleznas nevarēs nopirkt, jo es negleznoju. Bet man arī ir ko jums parādīt.
Tātad piektdien būs ballīte. Nākamās trīs dienās vairāk sarunas un ekskursijas. Va droši sajaukt, tas būs pat jautrāk.
​
Vis šis notiks Viskaļos – Dzīves kvalitātes dizaina institūtā – Viskaļu ielā 36a, darbnīca 512, tāpēc arī būs iespēja uzzināt par šo unikālo vietu Rīgā. Jautājumus droši rakstiet, komentāros būs vieta kartes attēlam.

​Мои такие долгожданные и поддерживающие терапевтические родители.
Фоткала моя абьюзивная сводная сестра.
​

​Недавно во время учёбы наткнулся на интересный феномен. Нас всех попросили составить список наших "особенностей", предварительно разделив на группы:
1) дети из семьи с единственным ребёнком
2) дети из семьи, где было трое детей или больше
3) дети, которые были младшие в семье с двумя детьми
4) дети, которые были старшие в семье с двумя детьми

И когда я слушал эти списки, я заметил, что большинство "особенностей" детей из первых двух групп выкристаллизовывались через взаимодействие с родителями, а в последних двух группах через взаимодействие со своим старшим или младшим сиблингом. Там вообще родителей почти не было.

И сразу вспомнил моего любимого затёртого до дыр База Лурмана и его песню про солнцезащитный крем.
Be nice to your siblings; they are your best link to your past and the people most likely to stick with you in the future.
​
А тут я ещё нашёл архив катушек из 80ых, и там все криминально красивые и молодые.
И вот это видео, где я со своим братом, которым я горжусь.