Этим летом Марина подошла ко мне и спросила, могу ли я отвезти её с собой в то место, где я один. Дорога в Лиепаю было первое, что пришло мне на ум. Вечером того же дня в голове было ещё очень много образов, символизирующих одиночество, которые мне каждый раз даются с трудом, потому что забирают без остатка, обнажают, разрывают, делают уязвимым, заставляют сердце выскакивать из груди от страха. От страха быть одному. Навсегда.
В нашей театральной студии, где я и познакомился с Мариной, нам говорят, что нужно загнать переживания себе под кожу, чтобы они продирались на сцене через взгляд, мимику, движения, голосовые связки, чтобы разрывали пространство пружиной, заведённой у тебя внутри.
Ранним утром того дня я должен был заехать за Мариной. Я ехал в четыре утра по пустому городу, заводя внутри себя эту пружину, которую я всегда (слышите, всегда!) готов разжать перед тем, кто готов услышать. Или увидеть, интерпретировать, взаимодействовать с уважением к моему ритму. Десять лет назад мне хватало слова "провокация" и "самолюбование", а сейчас не хватает. Я не верю, что это огонь внутри горит на таком топливе. Я знаю, я чувствую, что мы сдвигаем плиты, что суставы прогибаются чуть сильнее, лёгкие наполняются, зрачки расширяются. Все наши порывы подхватывает ветер и их вдыхают те, кто готов дышать.
Марина взяла в то утро то, что захотела. Со свойственной ей деликатностью она смотрела на то, как я учился говорить с ней о важном. Говорить молча. А потом мы поехали в Ригу, и она показала мне альбом своих самых любимых фотографий, которые она сделала. И была моя очередь дышать её миром, который пружиной вошёл в мой, дождавшись момента, когда я готов был её услышать.
Перед этим человеком у меня нет секретов. Не должно быть. Даже если единственное, что я слышу, это звук спускаемого затвора.
В нашей театральной студии, где я и познакомился с Мариной, нам говорят, что нужно загнать переживания себе под кожу, чтобы они продирались на сцене через взгляд, мимику, движения, голосовые связки, чтобы разрывали пространство пружиной, заведённой у тебя внутри.
Ранним утром того дня я должен был заехать за Мариной. Я ехал в четыре утра по пустому городу, заводя внутри себя эту пружину, которую я всегда (слышите, всегда!) готов разжать перед тем, кто готов услышать. Или увидеть, интерпретировать, взаимодействовать с уважением к моему ритму. Десять лет назад мне хватало слова "провокация" и "самолюбование", а сейчас не хватает. Я не верю, что это огонь внутри горит на таком топливе. Я знаю, я чувствую, что мы сдвигаем плиты, что суставы прогибаются чуть сильнее, лёгкие наполняются, зрачки расширяются. Все наши порывы подхватывает ветер и их вдыхают те, кто готов дышать.
Марина взяла в то утро то, что захотела. Со свойственной ей деликатностью она смотрела на то, как я учился говорить с ней о важном. Говорить молча. А потом мы поехали в Ригу, и она показала мне альбом своих самых любимых фотографий, которые она сделала. И была моя очередь дышать её миром, который пружиной вошёл в мой, дождавшись момента, когда я готов был её услышать.
Перед этим человеком у меня нет секретов. Не должно быть. Даже если единственное, что я слышу, это звук спускаемого затвора.
