В конце февраля на наш театральный огонёк, который по истечению двух с половиной часов пылает самым настоящим пожаром, зашёл Сергей Розов, - режиссёр и педагог. После окончания спектакля он осмелился взять слово, и за пять минут открыл перед зрителями (да и перед нами тоже, что уж тут) вторую вселенную, которая разворачивалась всё это время на сцене. Его профессиональная оценка (хотя, он честно признался, что готов поспорить с пьесой) дала огромную глубину, раскрыв нюансы, заметные только профессионалам и тем, кто ходит на спектакли как на работу, связав актёров и зрителей своей авторитетной повесткой.
В этот раз на нашем спектакле обещал быть (вот и ссылка даже) сам автор пьесы "Она в отсуствии любви и смерти" - Эдвард Радзинский. И мне есть, что вам сказать по этому поводу.
Мне страшно взять даже на свои семь минут на сцене ответственность за слово "Театр" перед таким авторитетом. Мне бесконечно любопытно, как раскроется история наших героев в словах первоисточника, человека, чью историю интерпретировали наши режиссёры и мы. И в этом событии очень много сакрального, когда написанная и отпущенная автором история возвращается к нему снова, переосмысленная другим поколением, но всё о том же.
Если бы у меня была возможность сходить, то я бы сходил: увидеть эту историю с новым нервом (а он будет, боже мой, какой там будет нерв), возможно, услышать автора, и почувствовать, как эта история бьётся между зрителем, автором, режиссёрами и, наконец, нами, актёрами, которые на самом деле совсем не играют.
В этот раз на нашем спектакле обещал быть (вот и ссылка даже) сам автор пьесы "Она в отсуствии любви и смерти" - Эдвард Радзинский. И мне есть, что вам сказать по этому поводу.
Мне страшно взять даже на свои семь минут на сцене ответственность за слово "Театр" перед таким авторитетом. Мне бесконечно любопытно, как раскроется история наших героев в словах первоисточника, человека, чью историю интерпретировали наши режиссёры и мы. И в этом событии очень много сакрального, когда написанная и отпущенная автором история возвращается к нему снова, переосмысленная другим поколением, но всё о том же.
Если бы у меня была возможность сходить, то я бы сходил: увидеть эту историю с новым нервом (а он будет, боже мой, какой там будет нерв), возможно, услышать автора, и почувствовать, как эта история бьётся между зрителем, автором, режиссёрами и, наконец, нами, актёрами, которые на самом деле совсем не играют.
